Мы крепко связали ему ноги, но он не издал при этом ни одного стона, ни разу не завыл и не повернул головы. Затем мы с большим трудом взвалили его на мою лошадь. Он дышал ровно и спокойно, как во сне, и глаза его снова стали ясными и блестящими. Но на нас они не смотрели. Взор его был устремлён вдаль, в просторную степь, по которой теперь разбрелась его знаменитая стая.
Я поставил возле него воду и мясо, но он и не взглянул на них. Он лежал спокойно на груди, устремив свои пристальные жёлтые глаза мимо меня, ко входу в ущелье, и дальше, в степь, где он царствовал. Он даже не шевельнулся, когда я дотронулся до него. И когда солнце опустилось к закату, он все еще продолжал пристально смотреть в степь. Я ожидал, что ночью он станет призывать свою стаю, и даже приготовился к этой встрече. Но он уже однажды призывал ее в минуту отчаяния, и тогда никто не явился. Больше он не захотел звать.
Распахнув наши души, мы войдём в тёмный храм. Здесь умрём от удушья, как предсказано нам. Воздух злой и колючий не оставит следа. Слепо верилось в случай - в этом наша беда. Распахнув наши души, мы войдём в тёмный храм. Храм, который так нужен, но увы, только нам. Здесь поэт умирает. Здесь начало конца. Здесь стихи не сгорают. Здесь сгорают сердца.
|